Мы встречаемся со Станиславом Асеевым в Украинском институте будущего. Он наливает воду в бумажные стаканчики. Час назад я прочла последние строки «Светлого пути»: «Там, в маленьких клетках все еще сидят люди. Синяя лампа уже загорелась. Наверное, на ужин им принесли кипяток».

Я смотрю на молодого человека, сидящего передо мной – подтянутого, в пиджаке, с неожиданно светлой и обаятельной улыбкой – и пытаюсь понять, что эту книгу написал он. Что написанное пережито им. Что еще недавно у него после пыток дрожали, как у паралитика, руки. Что он был настолько смел, что находясь в Донецке, выпускал репортажи о жизни там в течение нескольких лет под псевдонимом Васин, пока его не взяли. Что еще два года назад он был в аду. Что до этого ада на автомобиле 10 часов езды.

В автобиографическом рассказе «О трубах и людях» Асеев описывает свои детские впечатления от родной Макеевки. Повествование вертится вокруг образа старой трубы, торчащей из стены старой больницы: «…Обычный больничный пейзаж, с той лишь разницей, что «несчастными» их (посетителей медучреждения. – Прим. Ред.) делала именно эта труба – такой тоской и смертью тянуло тогда из нее, что все попытки «несчастных» лечиться казались ребенку ухмылкой судьбы». Из описания ясно, что Макеевка – это такой городок, из которого надо делать ноги, едва окончив школу, иначе этот город сожрет.

– Мне уже тогда Макеевка была вот здесь, – Станислав делает жест у горла. – Сверстники в основном пили, по кабакам ходили. И я с ними за компанию. А что еще можно делать в микрорайоне Зеленый?

– Были приятели, с которыми можно поговорить?

– Смотря, что вы имеете ввиду. Мы говорили на абстрактные темы, не связанные с глубокими вещами. Но так чтобы поговорить по душам о чем-то серьезном, книгу обсудить – нет, не было.

– Когда вы почувствовали, что вы – писатель?

– Писателем я до сих пор себя не чувствую. Я очень критически отношусь к тому, что делаю, за исключением последней книги «Светлый путь», она меня полностью устраивает. Наверное, потому что нехудожественная.

С этим тезисом можно поспорить, но Станислав продолжает:

– А насчет отличия от других – я хорошо помню момент, когда это ощутил. Я уже учился на первом курсе донецкого университета, на факультете философии и религиоведения. Мы изучали абстрактные вещи, которые не укладывались в парадигму микрорайона Зеленый…

Об этой парадигме писатель может надиктовать отдельный сборник рассказов:

– Ходил с друзьями по вечерам куда-то гулять. Это заканчивалось тем, что друзья напивались, какие-то драки происходили. А я не пью. Не пью, потому что отец умер из-за алкоголизма. Так что я всегда на фоне друзей выглядел как белая ворона. В один из вечеров мы зашли в какой-то кабак… На полу лужи пива, валяются недоеденные сосиски. Все мои ребята уже пьяны, кто-то спит. А я сижу с ними с таким вот, как этот, бумажным стаканчиком апельсинового сока…

Станислав вертит в руках стаканчик с водой.

– …И завтра мне на лекцию по метафизике. Я понимал, что что-то не так уже тогда. Не то чтобы у меня возникло презрение какое-то к приятелям, ни в коем случае, наоборот, у меня было презрение к тем людям, которые преподавали нам метафизику. Я смотрел на преподавателей в пиджаках и галстуках и понимал, что они из какого-то нереального мира, а реальный мир – здесь, где сосиски и пиво. А не в аудитории, где мне рассказывают о Гегеле и Аристотеле. Какое это имеет отношение к реальности? Я ведь после пар возвращаюсь вот в эту реальность, где у меня апельсиновый сок, а вокруг все пьяные валяются.